(Последний раз я работал в Москве в 1998–2002 годах. Либерализация и переход к рыночной экономике в эпоху Ельцина достигли своего апогея, но в то же время это был период, когда страна столкнулась с дефолтом из-за чрезмерной эмиссии государственных облигаций.
Это было время, когда, подобно немецкому Веймарскому периоду, свобода и деньги, а также печаль, вызванная растущим неравенством, смешались воедино, создавая единую симфонию.
Я зафиксировал это на бумаге и, вместе с воспоминаниями о Японии, США, Западной Европе и Центральной Азии, опубликовал в Японии книгу под названием «В мир, где смысл распадается». Ниже приводится часть этой книги, посвященная России. Эта касается в частности возможности реформ в экономике и ментелитете в России. Продолжение серии 4. Перевод Chat GPT )
.
«Меняется ли душа вместе с обществом?»
Проезжаешь мимо Московского университета и МГИМО — кузницы дипломатической и деловой элиты, — и там, где проспек Вернадского и проспект Ленина сходятся неподалёку от Большой кольцевой линии, в первом этаже одного из жилых домов устроился «Театр на Юго-Западе».
Для Москвы это один из старейших андеграундных театров. Кстати, первым андеграундным театром в СССР, как говорят, был ташкентский «Ильхом» — в нынешней столице Узбекистана. И там, и здесь — полутёмные залы на двести мест, не больше. Актёры, которые днём перебиваются случайными заработками, вечером выходят на сцену и играют с поразительным мастерством.
.
Сегодня дают булгаковский шедевр — «Мастера и Маргариту». В сталинскую Москву однажды является иностранный дьявол Воланд и начинает беспощадно высмеивать коммунистическую систему. Свет гаснет, зал погружается во тьму. Где-то в углу с грохотом колотят по подвешенному листу жести, и из-за него широким шагом выходит Воланд. Он словно заглядывает в душу каждому зрителю и произносит:
«М-да… Москва нынче изменилась до неузнаваемости. Но вот изменились ли вместе с ней ваши сердца — это мы сейчас и посмотрим».
И зрителям, сумевшим пережить тяжёлые девяностые и теперь сидящим в недешёвом театре, становится не по себе.
.— Да это же дьявол. Он знает, что у меня внутри. “Свобода”, “рынок”, “демократия” — а на самом деле в нашей душе лишь жадность, похоть, жажда вещей. Да, он видит моё сердце.—
Вот что чувствует каждый.
Я, конечно, не Воланд. Но за эти десять лет, пока российское общество переживало грандиозные потрясения, мне тоже хотелось внимательно всмотреться: насколько изменились люди — и насколько остались прежними.
.
«Что такое “реформы”? Что такое “коммунизм”?»
Что же на самом деле представляли собой «реформы» накануне и после распада СССР? Почему Горбачёв начал реформы и к чему стремился? Не к введению капитализма — он хотел сохранить социализм и укрепить его.
А к чему стремились Ельцин и его окружение, так поспешно проводя реформы? У Ельцина, по сути, не было никакого цельного рецепта преобразований. Его «реформы» — прежде всего отмена государственного регулирования цен в январе 1992 года, вынужденная давлением рынка, спровоцировала чудовищную инфляцию, а приватизация государственных предприятий с 1993 года преследовала политическую цель — лишить Коммунистическую партию ее привилегий — и не привела к повышению эффективности их деятельности.
Горбачёв, продвигая реформы, запретил Компартии вмешиваться в управление экономикой, но не предвидел, к чему это приведёт. Ельцин не представлял себе, что произойдёт, если нанести удар по военно-промышленному комплексу, составлявшему основу советской экономики. И оба они в итоге своими «реформами» ввергли народ в пучину нищеты.
Оба, подобно Борису Годунову — тому самому боярину XVI века, которого обвиняли в убийстве законного царевича, — говорили о спасении России, о том, что хотят вытащить её из трясины. Но на деле лишь подняли на поверхность всю грязь, веками лежавшую на дне.
То, что произошло в 1992 году, было не только гиперинфляцией в 6000 процентов за два года. Не только концом централизованной плановой экономики. Это был конец империи, конец привычной опеки государства, конец всех связей, знакомств и ценностей, на которых держалась жизнь русского человека. Это была настоящая революция.
.
Но почему именно Россия за одно столетие дважды пережила столь безрассудный переворот, дважды (1917 и 1991) перевернувший государственный строй на сто восемьдесят градусов? Неужели в этой стране нет силы, способной удержать её от подобных крайностей?
Думаю, дело в другом: российское общество, до сих пор несущие на себе глубокие шрамы крепостничества и чудовищного имущественного неравенства, всегда носило в себе огромную магму недовольства. Эту энергию сознательно или бессознательно использовали элиты. Получив поддержку народа с помощью популистских методов, они приступают к реализации своей политики. Зачастую это приводит к тому, что горстка элиты извлекает непомерную выгоду, а расплачиваться приходится тем самым людям, которые и привели эту элиту к власти.
Поэтому Россия снова и снова переживала элитарные, сверху навязанные, катастрофические повороты.
По словам пионера социологических исследований профессора Левады, за последние десять лет семьдесят процентов россиян потеряли прежний социальный статус и доходы. Лишь шестнадцать процентов смогли сохранить прежний уровень жизни, а тех, чьё положение улучшилось, ещё меньше. И даже сегодня более половины мужчин среднего возраста отвечают, что «не способны приспособиться к переменам».
.
Да, большинство людей как-то выживало и продолжает жить дальше. Но на дне общества чёрным осадком скапливаются ненависть и ярость. Достаточно взглянуть в безжизненные лица охранников у входа в теннисный клуб для богатых и иностранцев, — и сразу ощущаешь почти физически: за этим внешним безразличием скрываются глубокая ненависть к богатым и глухая злоба на весь существующий порядок.
.
Государственные заказы для оборонной промышленности сократились до одной пятой советского уровня. После ужасов Второй мировой войны и ради того, чтобы не уступить Америке в холодной войне, советская система десятилетиями раздувала военный сектор. Военные лоббисты выбивали всё новые бюджеты, а предприятия, связанные с оборонкой, получали приоритетное снабжение материалами и финансами.
.
В итоге советская экономика превратилась в гигантскую машину по производству оружия, почти не способную выпускать нормальные потребительские товары.
И вот в такой ситуации оборонные заказы обрушились в пять раз. К тому же связи по поставкам сырья и комплектующих между бывшими советскими республиками были разорваны в клочья. После этого не было ничего удивительного в том, что российский ВВП в течение десяти лет стремительно сокращался.
.
Москва, куда стекалось семьдесят процентов всех финансов страны, и Санкт-Петербург, сумевший привлечь иностранный капитал, ещё как-то спасались за счёт сферы услуг и строительства. Но многочисленные провинциальные города, жившие вокруг одного-двух гигантских предприятий — чаще всего оборонных, — оказались на грани коллапса. Под угрозой оказалось всё: городской транспорт, детские сады, больницы.
.
Да, теоретически нерентабельные предприятия следовало бы закрывать. Но если это означает, что тысячи людей останутся без работы, а целый город лишится налоговых поступлений, — кто осмелится просто взять и объявить банкротство?
И всё же, если бы эта «революция» привела к динамичному росту экономики, её, возможно, можно было бы оправдать. Революции иногда действительно высвобождают средства производства из рук государства и передают их предпринимателям, создавая условия для бурного развития.
.
Но что произошло в России? Пока результаты выглядят пятьдесят на пятьдесят; большинство бывших государственных гигантов остались под управлением тех же директоров ещё советской эпохи. Формально они стали «акционерными обществами», но по-прежнему страдают от нехватки заказов, денег и капитала.
Среди нефтяных магнатов есть те, кто приглашает иностранных менеджеров и пытается серьезно вести бизнес. Но есть и другие — те, кто просто паразитирует на нефтяной ренте. Некоторые из разбогатевших на экспорте нефти, алюминия и сырья скупают автомобильные заводы, металлургию, аграрные предприятия, пытаясь строить собственные финансово-промышленные империи. Но модернизация этих активов даётся им крайне тяжело.
.
Ибо России по-прежнему не хватает предпринимателей, профессиональных менеджеров и бухгалтеров. А налоги и процентные ставки остаются настолько высокими, что для нормальной производственной деятельности они почти губительны. (примечание: Позде снизили уровень корпоративных налогов)
.
Молодёжь
Изменились ли российские молодые люди за десять лет девяностых? На набережной Москвы-реки когда-то висел рекламный щит — кажется, Coca-Cola — с лозунгом: «Быть разной!» .
Это был почти лозунг американской молодёжи шестидесятых: уверенность в том, что хорошая жизнь — естественное право, а желание делать именно то, что тебе хочется, само собой разумеется.
.
Молодые поколения, кому было меньше двадцати, уже почти не помнят Советского Союза. Россия после 1992 года стала для них единственной известной реальностью. А когда ушёл Ельцин и эпоха политических бурь начала казаться далёким прошлым, молодёжь окончательно погрузилась в собственную жизнь. Президента Путина они, конечно, знали, но имя премьер-министра многие уже и вспомнить не могли.
.
Если сравнивать с 1994 годом, будущее молодых стало куда более предсказуемым. Время, когда подростки торговали бензином у обочин, мыли машины иностранцам и богачам, копили деньги и мечтали стать «бизнесменами», ушло. Теперь мечта — получить MBA, выучить иностранные языки и устроиться в крупную компанию. До усталости от управляемого общества, до цинизма и разочарования им было ещё далеко.
.
Улицы заполнили прокаты видеокассет, CD и DVD. Телевидение бесконечно крутило дешёвые голливудские фильмы. В книжных магазинах огромными штабелями лежали яркие тома «Гарри Поттера». А прямо перед магазином мальчишка в шерстяной шапке и дешёвой куртке танцевал брейк-данс. Пытался встать на руки — без особого успеха, — но в шапку на тротуаре люди всё равно бросали деньги.
.
Старшее поколение морщилось и говорило о «вторжении дешёвой американской культуры». Но если честно, российская — да и советская — молодёжь всегда была такой. Уже в восьмидесятые университетские дискотеки стали обычным делом, а молодые люди позднего СССР внешне почти не отличались от западных сверстников: джинсы, открытые лица, либеральные манеры. Даже учёные, создававшие ядерные ракеты для удара по Америке, по вечерам слушали Radio Liberty и мечтали о времени, когда можно будет свободно жить и хорошо зарабатывать.
.
Правда, в последние годы молодёжь всё чаще говорит антиамериканские вещи. Но сами их манеры, свобода поведения и речи остаются глубоко американскими, европейскими.
.
И всё же далеко не у всех жизнь складывается удачно. В одном роскошном отеле есть часы в виде немецкой средневековой башни. Когда приходит время, маленькие дверцы раскрываются, и фигурки под музыку совершают круг вокруг башни.
А прямо под ними — кресло чистильщика обуви. Там всегда сидит один молодой парень: белая рубашка, чёрный жилет, очки в тонкой оправе, вид интеллигентного студента. Он сидит там каждый день, подпирая щёку рукой, словно ему совершенно нечем заняться. Похоже, это уже не подработка, а настоящая профессия. Иногда мне кажется: может быть, и в средневековых немецких городах были такие же молодые люди — образованные, но обречённые чистить чужие ботинки.
.
Сегодня молодые люди, не имеющие возможности найти достойную работу, вступают в ряды скинхедов с нацистскими нарукавными повязками и бродят по городу бандами. А если ситуация в обществе хоть немного стабилизируется, то рабочих мест станет больше. Однако в таком случае вновь дадут о себе знать привычки к лени, унаследованные от советских времен.
В роскошных супермаркетах молодые продавцы всё чаще болтают между собой, совершенно забывая о работе. Видно, что место они получили по знакомству родителей или через чьи-то связи.
.
Преподаватели университетов жалуются: всё больше студентов поступают за деньги родителей. Да, ещё остались бесплатные места со стипендией для действительно талантливых ребят — но их мало.
«Студенты-то делают только самый минимум — например, сдают обязательный реферат. Просишь использовать дополнительные источники, а они просто механически перечисляют названия журналов. Мышление поверхностное, обывательское. Нет желания что-то делать самим. Им нужен лишь диплом и хорошая работа», — говорят преподаватели.
.
В советские времена невозможно было бесконечно богатеть — предполагалось, что все должны жить более-менее одинаково. И если вспомнить, что даже в провинциальных городах стояли вполне приличные дома и обычные люди могли там жить, приходится признать: советский коммунизм обладал своим своеобразным величием.
.
Но квартиры тогда люди обычно не покупали сами. Их «распределяло» государство. И искусство жизни заключалось в том, чтобы как-нибудь угодить всемогущему чиновнику и получить жильё вне очереди. Наверное, поэтому у многих молодых россиян и сегодня где-то глубоко внутри живёт ожидание: «Президент что-нибудь сделает».
.
Впрочем, можно сказать, что такое есть и в Японии: люди, у которых ничего не получается, всегда винят руководство страны. Но в России, где государство до сих пор играет огромную роль в экономике, подобные ожидания гораздо сильнее.
Как предупреждал социолог Левада, «даже если экономика улучшится, зависимость молодёжи от государства может никуда не исчезнуть. С этим нужно что-то делать».
.
И огромные запасы нефти, газа и прочих природных богатств лишь бесконечно воспроизводят эту психологию иждивенчества.
«Зачем надрываться? Попадёшь в какую-нибудь нефтяную компанию — и жизнь удалась».
.
Поэтому молодые бизнесмены, недавно вернувшиеся из Америки — страны, которой прежде восхищались, — теперь нередко говорят с разочарованием:
«Да ну её. Американцы только и думают о деньгах. Работают до ночи, кругозор узкий, культуры никакой — скучные люди».
В их представлении Америка должна выглядеть иначе: сверкающий Cadillac с личным шофёром, сигара в руке, роскошная жизнь без усилий.
.
Хотя, если честно, большинство российских бизнесменов просто вымещают таким образом обиду от того, что в Америке их никто особенно не ждал и всерьёз не воспринимал.
А вот те, кто недавно вывел свою компанию на биржу на Уолл-стрит, наоборот, ещё не могут прийти в себя от восторга. С раскрасневшимися лицами они бесконечно говорят о своём восхищении Америкой — и при этом смотрят на меня, японца, так, будто я вообще не представляю никакого интереса.
.
Бизнесмены
В экономике, если вдуматься, всегда существуют лишь три пути. Первый — развивать экономику, чтобы все стали богатыми. Второй— просто делить то, что есть, и всем жить в бедности, а третий — захватывать чужое богатство, чтобы только избранные жили в достатке.
.
Россия до середины XIX века жила в значительной степени за счёт эксплуатации крепостных, и потому традиция повседневного труда здесь сравнительно молода. Ещё до революции около сорока процентов внутренних инвестиций приходилось на французский и британский капитал.
.
Конечно, были и русские предприниматели-старообрядцы — люди почти протестантской трудовой этики, не пившие, не курившие, суровые к себе и к делу. Но эпоха, когда они могли свободно действовать, оказалась слишком короткой.
А потом грянула революция. Рабочие по всей стране начали один за другим «национализировать» свои заводы. Ленин и другие революционеры сперва ведь думали лишь о национализации крупных банков да нескольких ключевых предприятий — и внезапно пришли в ужас. Им вовсе не хотелось брать на себя обязанность кормить всю рабочую массу.
.
Но остановить процесс уже было невозможно: мешала сама логика революции. Рабочие же искренне верили: стоит выгнать капиталистов, «пивших нашу кровь», — и увольнений больше не будет, а жизнь сама собой станет богатой и справедливой.
Даже сегодня поговоришь с русским водителем в посольстве — и поражаешься, сколько в людях осталось горечи и ненависти к «капиталистам». Они говорят совершенно серьёзно:
— Да что там… правительство да богачи только сливки снимают. Вот если бы нам дали волю — Россия бы сразу пошла как надо.
.
“Воля”–стихийная и суровая свобода
Это слово — воля — совсем не то же самое, что свобода, предполагающая и ответственность перед обществом. В воле есть что-то бескрайне русское: своеволие, размах, почти распущенность.
Ленин, вынужденный под давлением обстоятельств говорить о «рабочем самоуправлении», в своих тогдашних текстах всё чаще выдаёт разочарование и тревогу из-за «отсталости советского рабочего». Очень скоро он начинает выпускать один за другим приказы, фактически уничтожающие это самое самоуправление и усиливающие контроль центра.
.
Когда в 1992 году российскую экономику «либерализовали», страна превратилась в нечто невероятное. Элита через связи, а новые богачи через деньги вырывали у государства нефтяные, металлургические и прочие лакомые куски. Налоговая система была устроена так, что честно платить налоги означало лишиться более ста процентов прибыли. Уклонение от налогов стало нормой. Государство, потеряв доходы, начало занимать деньги у тех же олигархов — а расплачивалось акциями государственных компаний.
.
Поэтому Москва девяносто второго — девяносто третьего годов была настоящими джунглями. Капитализм понимался как свобода обманывать и грабить без ограничений. Сами русские тогда с мрачной усмешкой называли всё это «первобытным капитализмом». Новые «предприниматели», скупившие или попросту захватившие государственные предприятия за бесценок, часто были лишены чувства ответственности и внутренней дисциплины. Гораздо легче оказалось орать на работников, которым давно уже всё безразлично, чем самому создавать продукт, выстраивать производство, заниматься маркетингом. Сколько тогда было таких «бизнесменов»: сами разъезжают на иномарках, бесконечно летают за границу, а предприятие держится на приказах и страхе.
.
Но когда в 1998 году, после четырёхлетнего отсутствия, я снова приехал в Москву, многое уже изменилось. Исчезли мафиозные перестрелки прямо на улицах. Люди в одинаковых красных пиджаках и кожаных куртках, ходившие с тяжёлым звериным взглядом и нарочито расправленными плечами, остались где-то в провинции. В Москве большинство из них либо убили, либо они превратились в вполне респектабельных сотрудников «нормального бизнеса».
И тогда начинаешь понимать молодых людей начала девяностых, которые с азартом повторяли:
— Шанс! Такой шанс бывает раз в несколько десятилетий. Хватай, пока можно!
.
Подобный хаос редко длится дольше десяти лет. Во-первых, люди просто не выдерживают жить в вечной войне всех против всех. Во-вторых, за десятилетие сильные окончательно делят территорию.
.
А ещё за эти годы те, кто работал с Западом, постепенно усвоили простую вещь: честность — это не вопрос морали и не признак наивности. Просто потеряешь доверие — и больше не сможешь вести дела.
Русская привычка игнорировать правила и постоянно требовать особого отношения плохо работала в западном мире, где прозрачность ценится не только культурно, но и юридически обязательна. Чтобы выйти на Уолл-стрит и привлечь серьёзные деньги, нужно было проходить аудит западных консалтинговых компаний, которые в те годы росли в Москве как грибы после дождя. Без их подписи о прозрачности финансов никто не дал бы ни цента.
Так постепенно — совершенно буднично — даже в провинции стало появляться всё больше предпринимателей, для которых репутация действительно что-то значила.
.
В Россию хлынула и западная молодёжь — выпускники MBA, люди с опытом работы в международных компаниях. Их нанимали менеджерами в новые российские фирмы. Они свободно говорили по-русски и по-английски и с азартом наслаждались жизнью и работой в Москве — тогда, пожалуй, самом захватывающем деловом городе мира.
.
А новые российские бизнесмены работали без передышки — днём, ночью, по выходным. В российских организациях даже распределение служебных машин часто решается только первым лицом, так что руководители утопают в бесконечной текучке. А вечером начинаются приёмы, ужины, вечеринки. В выходные — дачи, бани, встречи со «своими». Именно там и принимаются по-настоящему важные решения.
.
Поэтому они страшно берегут время. Свой бизнес знают до последней мелочи — хотя истинное финансовое положение компании, вероятно, известно лишь одному-двум людям. И эти руководители, привыкшие к жёсткой вертикали, смотрят на японских топ-менеджеров с их бесконечными согласованиями как на пустую трату времени.
— Японцы-то приходят с визитами вежливости, хотя им ничего не нужно, — с раздражением говорил мне один банковский начальник. — А если уж встретишься с ними, они заставляют говорить подчинённых, а сами сидят и дремлют.
.
Но и эти люди не были всемогущими.
— Что самое тяжёлое в бизнесе? Деньги? Нет, деньги ещё можно найти. Даже если банки не хотят кредитовать.
Самое тяжёлое — это ненависть общества. Люди считают, что зарабатывать — уже преступление. Чиновники только и делают, что ищут, к чему придраться, как вытащить ещё денег, как отобрать лицензию. Вот это по-настоящему выматывает, — говорил мне один предприниматель.
.
Со временем, усилившись через слияния и союзы, они начали сами писать проекты законов и продвигать дерегуляцию, чтобы облегчить ведение бизнеса. Такие фигуры, как Борис Березовский или Владимир Гусинский, построившие состояния на ресурсах, вырванных у государства, и пытавшиеся потом управлять самой политикой страны, были поставлены на свое место президентом Владимиром Путиным.
.
А за кулисами хаоса тем временем росли новые хозяева страны. Им приходилось лавировать между интересами старой советской элиты, вновь усилившейся после ухода Бориса Ельцина: где-то уступать, где-то уговаривать, где-то обманывать, а где-то терпеть.
.
Государство, обедневшее настолько, что едва справлялось с социальной помощью, армией и внешней политикой; журналисты и лоббисты, которые весь этот бурный десяток лет считали себя движущей силой общества, — всё это постепенно отходило на второй план. Главными героями новой России становились уже совсем другие люди.
.
Интеллигенция
Может быть, нынешняя молодёжь уже и не знает, что такое чеховская «Чайка». А между тем именно эта пьеса, впервые поставленная Московским Художественным театром в конце XIX века, открыла новую эпоху не только русского — пожалуй, и мирового театра. Камергерский переулок перед МХАТом теперь превратился в модный променад: летом вдоль аккуратно выложенной брусчатки выставляют столики рестораны и кафе, прохаживаются элегантные пары, молодёжь в джинсах: совершенно западноевропейский пейзаж.
.
Здесь открылось кафе «Zen Coffee». Тёмно-коричневый спокойный интерьер, нарочито небрежно расставленные стулья. Стильная атмосфера, умеренные цены, хороший кофе и отличные пирожные — и вот уже это место стало одним из любимых уголков московской интеллигенции.
.
Интеллигенция, интеллигенты, люди культуры… В Японии после угасания марксизма все почему-то словно превратились в «экономистов», и прежний тип «интеллектуала» почти исчез. В Европе — да и в Америке тоже — такие люди ещё остались, хоть и в небольшом количестве.
.
Но в России слово «интеллигент» звучит почти как судьба. В XVIII веке, когда Пётр Великий перекраивал страну, где прежде были лишь дворяне, духовенство и крепостные, создавая мощную империю европейского типа, появились новые чиновники, врачи, учителя — первая русская интеллигенция. Эти люди стали авангардом западничества. Они говорили по-французски больше, чем по-русски — странное дело, но русский язык по-настоящему получил права литературного языка лишь в XIX веке благодаря Пушкину, — именно новые интеллигенции создали блеск Большого театра, балета, музыки, литературы.
.
А за стенами их домов простиралось море крепостных и городских низов. Для них, простого народа, Европа была чем-то далёким и непостижимым, почти потусторонним.
Так русская интеллигенция, мечтая о европейской культуре и свободе, сталкивалась с российской действительностью и удушливой властью империи. Она не могла воплотить свои мечты и обречена была существовать как «лишние люди». Не реформаторы, а бессильные жалобщики.
.
Экономически их топтали грубые новые капиталисты. Печальная и одновременно смешная жизнь людей, будто существующих за чужой счёт, — именно такой мир интеллигенции изображён у Чехова в «Вишнёвом саде».
.
После революции интеллигенцию объявили врагом пролетариата. Им платили меньше рабочих, их унижали, их расстреливали по доносам одного за другим. В России интеллигенция и народ всегда жили в разных мирах и зачастую были скрытыми врагами друг другу.
И всё же интеллигенты гордились тем, что они интеллигенты. Фраза «московская интеллигентная семья в третьем поколении» звучала почти как орден.
.
После смерти Сталина интеллигенция вновь ожила, но возможности по-настоящему менять общество ей так и не дали. Тогда оставалось одно: читать книги запоем и вечерами на кухнях вести бесконечные разговоры с действительно близкими друзьями и родными, отпуская на волю свою интеллектуальную фантазию.
Простого знакомого на такую кухню не приглашали. Стоило человеку ляпнуть что-нибудь неосторожное — и этот «знакомый» вполне мог завтра же донести в КГБ.
.
Поэтому перестройку Горбачёва интеллигенция встретила восторженно. Казалось: вот теперь придёт настоящая свобода, как на Западе; можно будет свободно покупать и «Мерседесы», и Sony. Когда Горбачёв показался слишком осторожным, интеллигенция бросилась за Ельциным, яростно поддерживая «реформы».
.
А при ельцинской “реформе”, их сбережения за одну ночь превратились в бумагу, а от свободы осталась лишь «свобода голодать». Это была расплата за пренебрежение экономикой и за равнодушие к народу: элиты и интеллигенция в конце концов всегда думают прежде всего о себе.
.
Жизнь для интеллигенции стала тяжелой. В прошлом даже посредственное произведение можно было опубликовать через Союз писателей, Союз художников или Союз кинематографистов. Теперь же печатают лишь то, что приносит прибыль. Нужно либо в панике искать спонсоров, либо угождать толпе эротикой, чернухой и детективами.
Но, пожалуй, страшнее другое: интеллигенция перестала понимать, о чём вообще писать.
.
Искусству необходимы рамки. В советские времена давление рождало крик души — и этот крик придавал произведениям силу. Теперь же критикуй общество сколько угодно — слова растворяются в пустоте. Никому нет дела, ничего не меняется.
А если просто описывать нынешнюю жизнь как она есть, это звучит лишь как унылое брюзжание о гибели страны. Русские интеллигенции сами ещё не осмыслили до конца, что означал распад государства у них на глазах.
.
Писатель В. Ерофеев однажды сказал мне:
«Я пока ещё не понимаю, кто я такой. И пока не хочу трогать русскую тему».
В последние годы в знакомых мне русских интеллигентах всё заметнее усталость и раздражение.
.
——Возможно, ещё лет десять — и российское общество станет таким же утилитарным, как американское или японское. Люди перестанут изучать что-либо «ненужное», а само понятие «интеллигент» исчезнет.
Экономика никак не выправляется. Мировой рынок давно поделен западным капиталом. Море народа отвергает «реформы».
Власть пытается задушить любые ростки критики.—–
.
Одним словом, их надежды и идеалы оказались преданы. Революция была предана, богатства страны просто перетекли «от одних элит к другим». Нет, даже не так: не богатства перетекли — сами элиты просто перебрались «из одного лагеря в другой».
.
А теперь, когда Россия ослабла, никто за границей уже особенно не слушает, что говорят русские интеллигенты о мировой политике. Интеллигенция в России начала жить с ощущением, будто сверхдержавой страна уже быть перестала.
Поэтому если они вдруг сорвутся и начнут выкрикивать ультранационалистические лозунги против Запада — удивляться не придётся. Они до сих пор помнят песни своей советской молодости. И когда выпьют, нередко начинают петь их вместе — наполовину в шутку, наполовину всерьёз.
.
Низы завидуют верхам, верхи презирают низы
Однажды я улетал в отпуск из аэропорта Шереметьево. Стою в очереди на регистрацию — рядом одна русская дама. Элегантная, утончённая, с каким-то европейским вкусом в одежде и манерах. «Наверное, жена дипломата или крупного бизнесмена», — подумал я. Интеллигентное лицо, спокойная уверенность — сразу видно, человек из другого круга.
Но стоило очереди чуть двинуться вперёд, как она каким-то образом проскользнула передо мной на полшага. Я сразу почувствовал знакомое русское пренебрежение к очередям и, уже разочарованно, сказал:
— Простите, но, кажется, я стоял раньше Вас.
Она раздражённо обернулась, смерила меня взглядом — и, словно назло, уже совершенно открыто прошла сбоку прямо к стойке регистрации. То ли посмотрела на меня победоносно, то ли нет — и, не говоря ни слова, направилась к паспортному контролю.
.
Сколько бы ни было у русской элиты интеллекта и европейского лоска, чувство собственной привилегированности въедается здесь под кожу. И вся эта утончённая вежливость обычно распространяется только на «своих».
Как-то вместе со мной одна высокопоставленная чиновница инспектировала больницу, построенную при японской помощи. Избалованная барыня — иначе и не скажешь. Она ходила по коридорам с таким видом, будто всё вокруг грязно и неприятно, словно само существование обычных людей вызывало у неё скуку. На пациентов даже не взглянула толком, не сказала ни одного тёплого слова.
.
В этой стране элита и народ так и остаются трагически разделёнными.
Россия богата природными ресурсами, но богатства от них достаются почти исключительно верхам. Элита этим вполне довольствуется и потому почти никто не думает о том, как развивать экономику в целом.
.
А народ отвечает на это своей логикой:
«Наверху всё равно всё разворуют — зачем тогда стараться?»
Вот люди и делают только то, что им предписано.
.
Элита же, в свою очередь, пожимает плечами:
«Да этот народ просто не умеет нормально работать. Потому страна и не может выбраться из нищеты».
И, произнеся это с видом постороннего наблюдателя, улетает на сафари в Африку.
.
Возрождение культуры
В один прекрасный день я вдруг заметил: воробьи на соседней жестяной крыше, залитой ярким солнцем… толстые. Круглые, сытые. В советские времена и в бурные девяностые московские воробьи всегда казались жалкими и тощими. Неужели и до воробьёв наконец добралась эпоха потребления?
.
Как-то меня пригласили на концерт знакомой пианистки. Раньше слушатели приносили артистам максимум одну розу, а теперь все приходят с целыми букетами.
.
В первые годы после распада СССР деятели культуры метались в поисках «спонсоров», которые могли бы заменить государство. Теперь же они научились находить деньги у нефтяных компаний и банков, бесплатно рекламировать проекты по радио и запускать один культурный проект за другим.
.
В зале имени Чайковского скрипачка Т. Гринденко ставит новое ораторио с ультрасовременными декорациями. В восстановленном Лужковым за баснословные деньги Храме Христа Спасителя Гергиев дирижирует концертом современной музыки Губайдулиной. Бывший дипломат Гришко, заработавший состояние на производстве балетной обуви и костюмов, на собственные деньги устраивает фестивали современного балета.
В переулке возле роскошного «Кемпински», в похожем на переделанный склад клубе «Дом», почти каждый вечер проходят концерты этнической и авангардной музыки со всего мира — под руководством Н. А. Дмитриева. Там всегда полно молодёжи и интеллигенции.
.
А неподалёку от Московской консерватории есть маленький бар «Гнездо глухаря», где русские барды — наследники французского шансона — поют под гитару свои песни. Маленький зал с синими стенами и звёздами на потолке всегда переполнен.
Русский бард всегда полон элегии, пафоса и юмора одновременно. В эпоху перестройки, полной надежд, а затем в хаотические девяностые, когда людям было не до песен, казалось, что эта культура умирает. Но теперь она словно вновь заявляет о себе как о чём-то вечном.
.
Русский язык вообще удивительно красив по звучанию, а русские куда свободнее европейцев в полёте воображения. Их поэзия — настоящее национальное богатство. Когда-то казалось, что в России стихи писал и бормотал себе под нос чуть ли не каждый.
А в девяностые издатели твердили: — Поэзия больше не продаётся.
.
Но в этом баре стихи снова читают вслух…душа России не умерла.
.
Любовь русских к театру давно стала легендой. Даже в Москве, где жизнь по-прежнему нелегка, маленькие театры открываются один за другим — и удивительным образом везде аншлаги.
Пойдёшь на дневной детский спектакль или оперу-сказку — зал полон школьников. Отцов почти не видно: детей обычно приводят матери или бабушки. И всё же смотришь на это и думаешь: за будущее русской культуры можно не бояться.
Если так пойдёт дальше, то почему бы Москве однажды снова не пережить свой «Серебряный век» — тот великий расцвет русской культуры конца XIX — начала XX века?
.
Но всё это пока только начинается.
Похоже, русским ещё предстоит заново «найти себя» и понять смысл своей эпохи. Эксперименты будут продолжаться.
Сейчас, например, страшно востребованы дизайнеры интерьеров, выходят роскошные журналы. Но один знакомый дизайнер, зарабатывающий оформлением особняков новых богачей, жаловался мне:
— Я мечтаю делать утончённые японские интерьеры. Но все эти нувориши требуют одно и то же: дворцы римских патрициев, греческих аристократов или египетских фараонов.
От эпохи, где символом статуса были золото, бриллианты и «Мерседесы», до эпохи, где начинают понимать красоту простоты, ещё должно пройти время.
.
Да и людям культуры надо как-то жить.
Когда они собирались вместе, разговоры о высоком почему-то быстро уступали место самым житейским темам. Один известный молодой писатель как-то полушутя сказал:
— Я стараюсь каждый день внушать себе, что счастлив. Так меня учил один корейский наставник.
А потом вдруг резко сменил тему:
— Кстати, вчера индекс Доу-Джонса опять рухнул. Похоже, всё идёт к новой великой депрессии, как перед войной.
Тут вмешался один известный писатель, бывший переводчик, прославившийся подражанием стилю великих писателей XIX века:
— Дожили. Русские писатели теперь следят за индексом Доу-Джонса… Кстати, я наконец накопил деньги на дом. Слушай, ты не знаешь хорошего адвоката по авторским правам? Говорят, дочь такого-то — отличный юрист. Это правда?
.
Вот какими были 1990-е.
