(Последний раз я работал в Москве в 1998–2002 годах. Либерализация и переход к рыночной экономике в эпоху Ельцина достигли своего апогея, но в то же время это был период, когда страна столкнулась с дефолтом из-за чрезмерной эмиссии государственных облигаций.

Это было время, когда, подобно немецкому Веймарскому периоду, свобода и деньги, а также печаль, вызванная растущим неравенством, смешались воедино, создавая единую симфонию.

Я зафиксировал это на бумаге и, вместе с воспоминаниями о Японии, США, Западной Европе и Центральной Азии, опубликовал в Японии книгу под названием «В мир, где смысл распадается». Ниже приводится часть этой книги, посвященная России. Эта касается в частности возможности реформ в экономике и ментелитете в России. Продолжение серии 4. Перевод Chat GPT )

.

«Меняется ли душа вместе с обществом?»

Проезжаешь мимо Московского университета и МГИМО — кузницы дипломатической и деловой элиты, — и там, где проспек Вернадского и проспект Ленина сходятся неподалёку от Большой кольцевой линии, в первом этаже одного из жилых домов устроился «Театр на Юго-Западе».

Для Москвы это один из старейших андеграундных театров. Кстати, первым андеграундным театром в СССР, как говорят, был ташкентский «Ильхом» — в нынешней столице Узбекистана. И там, и здесь — полутёмные залы на двести мест, не больше. Актёры, которые днём перебиваются случайными заработками, вечером выходят на сцену и играют с поразительным мастерством.

.

Сегодня дают булгаковский шедевр — «Мастера и Маргариту». В сталинскую Москву однажды является иностранный дьявол Воланд и начинает беспощадно высмеивать коммунистическую систему. Свет гаснет, зал погружается во тьму. Где-то в углу с грохотом колотят по подвешенному листу жести, и из-за него широким шагом выходит Воланд. Он словно заглядывает в душу каждому зрителю и произносит:

«М-да… Москва нынче изменилась до неузнаваемости. Но вот изменились ли вместе с ней ваши сердца — это мы сейчас и посмотрим».

И зрителям, сумевшим пережить тяжёлые девяностые и теперь сидящим в недешёвом театре, становится не по себе.

.— Да это же дьявол. Он знает, что у меня внутри. “Свобода”, “рынок”, “демократия” — а на самом деле в нашей душе лишь жадность, похоть, жажда вещей. Да, он видит моё сердце.—

Вот что чувствует каждый.

Я, конечно, не Воланд. Но за эти десять лет, пока российское общество переживало грандиозные потрясения, мне тоже хотелось внимательно всмотреться: насколько изменились люди — и насколько остались прежними.

.

«Что такое “реформы”? Что такое “коммунизм”?»

Что же на самом деле представляли собой «реформы» накануне и после распада СССР? Почему Горбачёв начал реформы и к чему стремился? Не к введению капитализма — он хотел сохранить социализм и укрепить его.

А к чему стремились Ельцин и его окружение, так поспешно проводя реформы? У Ельцина, по сути, не было никакого цельного рецепта преобразований. Его «реформы» — прежде всего отмена государственного регулирования цен в январе 1992 года, вынужденная давлением рынка, спровоцировала чудовищную инфляцию, а приватизация государственных предприятий с 1993 года преследовала политическую цель — лишить Коммунистическую партию ее привилегий — и не привела к повышению эффективности их деятельности.

Горбачёв, продвигая реформы, запретил Компартии вмешиваться в управление экономикой, но не предвидел, к чему это приведёт. Ельцин не представлял себе, что произойдёт, если нанести удар по военно-промышленному комплексу, составлявшему основу советской экономики. И оба они в итоге своими «реформами» ввергли народ в пучину нищеты.

Оба, подобно Борису Годунову — тому самому боярину XVI века, которого обвиняли в убийстве законного царевича, — говорили о спасении России, о том, что хотят вытащить её из трясины. Но на деле лишь подняли на поверхность всю грязь, веками лежавшую на дне.

То, что произошло в 1992 году, было не только гиперинфляцией в 6000 процентов за два года. Не только концом централизованной плановой экономики. Это был конец империи, конец привычной опеки государства, конец всех связей, знакомств и ценностей, на которых держалась жизнь русского человека. Это была настоящая революция.

.

Но почему именно Россия за одно столетие дважды пережила столь безрассудный переворот, дважды (1917 и 1991) перевернувший государственный строй на сто восемьдесят градусов? Неужели в этой стране нет силы, способной удержать её от подобных крайностей?

Думаю, дело в другом: российское общество, до сих пор несущие на себе глубокие шрамы крепостничества и чудовищного имущественного неравенства, всегда носило в себе огромную магму недовольства. Эту энергию сознательно или бессознательно использовали элиты. Получив поддержку народа с помощью популистских методов, они приступают к реализации своей политики. Зачастую это приводит к тому, что горстка элиты извлекает непомерную выгоду, а расплачиваться приходится тем самым людям, которые и привели эту элиту к власти.

Поэтому Россия снова и снова переживала элитарные, сверху навязанные, катастрофические повороты.

По словам пионера социологических исследований профессора Левады, за последние десять лет семьдесят процентов россиян потеряли прежний социальный статус и доходы. Лишь шестнадцать процентов смогли сохранить прежний уровень жизни, а тех, чьё положение улучшилось, ещё меньше. И даже сегодня более половины мужчин среднего возраста отвечают, что «не способны приспособиться к переменам».

.

Да, большинство людей как-то выживало и продолжает жить дальше. Но на дне общества чёрным осадком скапливаются ненависть и ярость. Достаточно взглянуть в безжизненные лица охранников у входа в теннисный клуб для богатых и иностранцев, — и сразу ощущаешь почти физически: за этим внешним безразличием скрываются глубокая ненависть к богатым и глухая злоба на весь существующий порядок.

.

Государственные заказы для оборонной промышленности сократились до одной пятой советского уровня. После ужасов Второй мировой войны и ради того, чтобы не уступить Америке в холодной войне, советская система десятилетиями раздувала военный сектор. Военные лоббисты выбивали всё новые бюджеты, а предприятия, связанные с оборонкой, получали приоритетное снабжение материалами и финансами.

.

В итоге советская экономика превратилась в гигантскую машину по производству оружия, почти не способную выпускать нормальные потребительские товары.

И вот в такой ситуации оборонные заказы обрушились в пять раз. К тому же связи по поставкам сырья и комплектующих между бывшими советскими республиками были разорваны в клочья. После этого не было ничего удивительного в том, что российский ВВП в течение десяти лет стремительно сокращался.

.

Москва, куда стекалось семьдесят процентов всех финансов страны, и Санкт-Петербург, сумевший привлечь иностранный капитал, ещё как-то спасались за счёт сферы услуг и строительства. Но многочисленные провинциальные города, жившие вокруг одного-двух гигантских предприятий — чаще всего оборонных, — оказались на грани коллапса. Под угрозой оказалось всё: городской транспорт, детские сады, больницы.

.

Да, теоретически нерентабельные предприятия следовало бы закрывать. Но если это означает, что тысячи людей останутся без работы, а целый город лишится налоговых поступлений, — кто осмелится просто взять и объявить банкротство?

И всё же, если бы эта «революция» привела к динамичному росту экономики, её, возможно, можно было бы оправдать. Революции иногда действительно высвобождают средства производства из рук государства и передают их предпринимателям, создавая условия для бурного развития.

.

Но что произошло в России? Пока результаты выглядят пятьдесят на пятьдесят; большинство бывших государственных гигантов остались под управлением тех же директоров ещё советской эпохи. Формально они стали «акционерными обществами», но по-прежнему страдают от нехватки заказов, денег и капитала.

Среди нефтяных магнатов есть те, кто приглашает иностранных менеджеров и пытается серьезно вести бизнес. Но есть и другие — те, кто просто паразитирует на нефтяной ренте. Некоторые из разбогатевших на экспорте нефти, алюминия и сырья скупают автомобильные заводы, металлургию, аграрные предприятия, пытаясь строить собственные финансово-промышленные империи. Но модернизация этих активов даётся им крайне тяжело.

.

Ибо России по-прежнему не хватает предпринимателей, профессиональных менеджеров и бухгалтеров. А налоги и процентные ставки остаются настолько высокими, что для нормальной производственной деятельности они почти губительны. (примечание: Позде снизили уровень корпоративных налогов)

.

Молодёжь

Изменились ли российские молодые люди за десять лет девяностых? На набережной Москвы-реки когда-то висел рекламный щит — кажется, Coca-Cola — с лозунгом: «Быть разной!» .

Это был почти лозунг американской молодёжи шестидесятых: уверенность в том, что хорошая жизнь — естественное право, а желание делать именно то, что тебе хочется, само собой разумеется.

.

Молодые поколения, кому было меньше двадцати, уже почти не помнят Советского Союза. Россия после 1992 года стала для них единственной известной реальностью. А когда ушёл Ельцин и эпоха политических бурь начала казаться далёким прошлым, молодёжь окончательно погрузилась в собственную жизнь. Президента Путина они, конечно, знали, но имя премьер-министра многие уже и вспомнить не могли.

.

Если сравнивать с 1994 годом, будущее молодых стало куда более предсказуемым. Время, когда подростки торговали бензином у обочин, мыли машины иностранцам и богачам, копили деньги и мечтали стать «бизнесменами», ушло. Теперь мечта — получить MBA, выучить иностранные языки и устроиться в крупную компанию. До усталости от управляемого общества, до цинизма и разочарования им было ещё далеко.

.

Улицы заполнили прокаты видеокассет, CD и DVD. Телевидение бесконечно крутило дешёвые голливудские фильмы. В книжных магазинах огромными штабелями лежали яркие тома «Гарри Поттера». А прямо перед магазином мальчишка в шерстяной шапке и дешёвой куртке танцевал брейк-данс. Пытался встать на руки — без особого успеха, — но в шапку на тротуаре люди всё равно бросали деньги.

.

Старшее поколение морщилось и говорило о «вторжении дешёвой американской культуры». Но если честно, российская — да и советская — молодёжь всегда была такой. Уже в восьмидесятые университетские дискотеки стали обычным делом, а молодые люди позднего СССР внешне почти не отличались от западных сверстников: джинсы, открытые лица, либеральные манеры. Даже учёные, создававшие ядерные ракеты для удара по Америке, по вечерам слушали Radio Liberty и мечтали о времени, когда можно будет свободно жить и хорошо зарабатывать.

.

Правда, в последние годы молодёжь всё чаще говорит антиамериканские вещи. Но сами их манеры, свобода поведения и речи остаются глубоко американскими, европейскими.

.

И всё же далеко не у всех жизнь складывается удачно. В одном роскошном отеле есть часы в виде немецкой средневековой башни. Когда приходит время, маленькие дверцы раскрываются, и фигурки под музыку совершают круг вокруг башни.

А прямо под ними — кресло чистильщика обуви. Там всегда сидит один молодой парень: белая рубашка, чёрный жилет, очки в тонкой оправе, вид интеллигентного студента. Он сидит там каждый день, подпирая щёку рукой, словно ему совершенно нечем заняться. Похоже, это уже не подработка, а настоящая профессия. Иногда мне кажется: может быть, и в средневековых немецких городах были такие же молодые люди — образованные, но обречённые чистить чужие ботинки.

.

Сегодня молодые люди, не имеющие возможности найти достойную работу, вступают в ряды скинхедов с нацистскими нарукавными повязками и бродят по городу бандами. А если ситуация в обществе хоть немного стабилизируется, то рабочих мест станет больше. Однако в таком случае вновь дадут о себе знать привычки к лени, унаследованные от советских времен.

В роскошных супермаркетах молодые продавцы всё чаще болтают между собой, совершенно забывая о работе. Видно, что место они получили по знакомству родителей или через чьи-то связи.

.

Преподаватели университетов жалуются: всё больше студентов поступают за деньги родителей. Да, ещё остались бесплатные места со стипендией для действительно талантливых ребят — но их мало.

«Студенты-то делают только самый минимум — например, сдают обязательный реферат. Просишь использовать дополнительные источники, а они просто механически перечисляют названия журналов. Мышление поверхностное, обывательское. Нет желания что-то делать самим. Им нужен лишь диплом и хорошая работа», — говорят преподаватели.

.

В советские времена невозможно было бесконечно богатеть — предполагалось, что все должны жить более-менее одинаково. И если вспомнить, что даже в провинциальных городах стояли вполне приличные дома и обычные люди могли там жить, приходится признать: советский коммунизм обладал своим своеобразным величием.

.

Но квартиры тогда люди обычно не покупали сами. Их «распределяло» государство. И искусство жизни заключалось в том, чтобы как-нибудь угодить всемогущему чиновнику и получить жильё вне очереди. Наверное, поэтому у многих молодых россиян и сегодня где-то глубоко внутри живёт ожидание: «Президент что-нибудь сделает».

.

Впрочем, можно сказать, что такое есть и в Японии: люди, у которых ничего не получается, всегда винят руководство страны. Но в России, где государство до сих пор играет огромную роль в экономике, подобные ожидания гораздо сильнее.

Как предупреждал социолог Левада, «даже если экономика улучшится, зависимость молодёжи от государства может никуда не исчезнуть. С этим нужно что-то делать».

.

И огромные запасы нефти, газа и прочих природных богатств лишь бесконечно воспроизводят эту психологию иждивенчества.

«Зачем надрываться? Попадёшь в какую-нибудь нефтяную компанию — и жизнь удалась».

.

Поэтому молодые бизнесмены, недавно вернувшиеся из Америки — страны, которой прежде восхищались, — теперь нередко говорят с разочарованием:

«Да ну её. Американцы только и думают о деньгах. Работают до ночи, кругозор узкий, культуры никакой — скучные люди».

В их представлении Америка должна выглядеть иначе: сверкающий Cadillac с личным шофёром, сигара в руке, роскошная жизнь без усилий.

.

Хотя, если честно, большинство российских бизнесменов просто вымещают таким образом обиду от того, что в Америке их никто особенно не ждал и всерьёз не воспринимал.

А вот те, кто недавно вывел свою компанию на биржу на Уолл-стрит, наоборот, ещё не могут прийти в себя от восторга. С раскрасневшимися лицами они бесконечно говорят о своём восхищении Америкой — и при этом смотрят на меня, японца, так, будто я вообще не представляю никакого интереса.

.

Бизнесмены

В экономике, если вдуматься, всегда существуют лишь три пути. Первый — развивать экономику, чтобы все стали богатыми. Второй— просто делить то, что есть, и всем жить в бедности, а третий — захватывать чужое богатство, чтобы только избранные жили в достатке.

.

Россия до середины XIX века жила в значительной степени за счёт эксплуатации крепостных, и потому традиция повседневного труда здесь сравнительно молода. Ещё до революции около сорока процентов внутренних инвестиций приходилось на французский и британский капитал.

.

Конечно, были и русские предприниматели-старообрядцы — люди почти протестантской трудовой этики, не пившие, не курившие, суровые к себе и к делу. Но эпоха, когда они могли свободно действовать, оказалась слишком короткой.

А потом грянула революция. Рабочие по всей стране начали один за другим «национализировать» свои заводы. Ленин и другие революционеры сперва ведь думали лишь о национализации крупных банков да нескольких ключевых предприятий — и внезапно пришли в ужас. Им вовсе не хотелось брать на себя обязанность кормить всю рабочую массу.

.

Но остановить процесс уже было невозможно: мешала сама логика революции. Рабочие же искренне верили: стоит выгнать капиталистов, «пивших нашу кровь», — и увольнений больше не будет, а жизнь сама собой станет богатой и справедливой.

Даже сегодня поговоришь с русским водителем в посольстве — и поражаешься, сколько в людях осталось горечи и ненависти к «капиталистам». Они говорят совершенно серьёзно:

— Да что там… правительство да богачи только сливки снимают. Вот если бы нам дали волю — Россия бы сразу пошла как надо.

.

“Воля”–стихийная и суровая свобода

Это слово — воля — совсем не то же самое, что свобода, предполагающая и ответственность перед обществом. В воле есть что-то бескрайне русское: своеволие, размах, почти распущенность.

Ленин, вынужденный под давлением обстоятельств говорить о «рабочем самоуправлении», в своих тогдашних текстах всё чаще выдаёт разочарование и тревогу из-за «отсталости советского рабочего». Очень скоро он начинает выпускать один за другим приказы, фактически уничтожающие это самое самоуправление и усиливающие контроль центра.

.

Когда в 1992 году российскую экономику «либерализовали», страна превратилась в нечто невероятное. Элита через связи, а новые богачи через деньги вырывали у государства нефтяные, металлургические и прочие лакомые куски. Налоговая система была устроена так, что честно платить налоги означало лишиться более ста процентов прибыли. Уклонение от налогов стало нормой. Государство, потеряв доходы, начало занимать деньги у тех же олигархов — а расплачивалось акциями государственных компаний.

.

Поэтому Москва девяносто второго — девяносто третьего годов была настоящими джунглями. Капитализм понимался как свобода обманывать и грабить без ограничений. Сами русские тогда с мрачной усмешкой называли всё это «первобытным капитализмом». Новые «предприниматели», скупившие или попросту захватившие государственные предприятия за бесценок, часто были лишены чувства ответственности и внутренней дисциплины. Гораздо легче оказалось орать на работников, которым давно уже всё безразлично, чем самому создавать продукт, выстраивать производство, заниматься маркетингом. Сколько тогда было таких «бизнесменов»: сами разъезжают на иномарках, бесконечно летают за границу, а предприятие держится на приказах и страхе.

.

Но когда в 1998 году, после четырёхлетнего отсутствия, я снова приехал в Москву, многое уже изменилось. Исчезли мафиозные перестрелки прямо на улицах. Люди в одинаковых красных пиджаках и кожаных куртках, ходившие с тяжёлым звериным взглядом и нарочито расправленными плечами, остались где-то в провинции. В Москве большинство из них либо убили, либо они превратились в вполне респектабельных сотрудников «нормального бизнеса».

И тогда начинаешь понимать молодых людей начала девяностых, которые с азартом повторяли:

— Шанс! Такой шанс бывает раз в несколько десятилетий. Хватай, пока можно!

.

Подобный хаос редко длится дольше десяти лет. Во-первых, люди просто не выдерживают жить в вечной войне всех против всех. Во-вторых, за десятилетие сильные окончательно делят территорию.

.

А ещё за эти годы те, кто работал с Западом, постепенно усвоили простую вещь: честность — это не вопрос морали и не признак наивности. Просто потеряешь доверие — и больше не сможешь вести дела.

Русская привычка игнорировать правила и постоянно требовать особого отношения плохо работала в западном мире, где прозрачность ценится не только культурно, но и юридически обязательна. Чтобы выйти на Уолл-стрит и привлечь серьёзные деньги, нужно было проходить аудит западных консалтинговых компаний, которые в те годы росли в Москве как грибы после дождя. Без их подписи о прозрачности финансов никто не дал бы ни цента.

Так постепенно — совершенно буднично — даже в провинции стало появляться всё больше предпринимателей, для которых репутация действительно что-то значила.

.

В Россию хлынула и западная молодёжь — выпускники MBA, люди с опытом работы в международных компаниях. Их нанимали менеджерами в новые российские фирмы. Они свободно говорили по-русски и по-английски и с азартом наслаждались жизнью и работой в Москве — тогда, пожалуй, самом захватывающем деловом городе мира.

.

А новые российские бизнесмены работали без передышки — днём, ночью, по выходным. В российских организациях даже распределение служебных машин часто решается только первым лицом, так что руководители утопают в бесконечной текучке. А вечером начинаются приёмы, ужины, вечеринки. В выходные — дачи, бани, встречи со «своими». Именно там и принимаются по-настоящему важные решения.

.

Поэтому они страшно берегут время. Свой бизнес знают до последней мелочи — хотя истинное финансовое положение компании, вероятно, известно лишь одному-двум людям. И эти руководители, привыкшие к жёсткой вертикали, смотрят на японских топ-менеджеров с их бесконечными согласованиями как на пустую трату времени.

— Японцы-то приходят с визитами вежливости, хотя им ничего не нужно, — с раздражением говорил мне один банковский начальник. — А если уж встретишься с ними, они заставляют говорить подчинённых, а сами сидят и дремлют.

.

Но и эти люди не были всемогущими.

— Что самое тяжёлое в бизнесе? Деньги? Нет, деньги ещё можно найти. Даже если банки не хотят кредитовать.

Самое тяжёлое — это ненависть общества. Люди считают, что зарабатывать — уже преступление. Чиновники только и делают, что ищут, к чему придраться, как вытащить ещё денег, как отобрать лицензию. Вот это по-настоящему выматывает, — говорил мне один предприниматель.

.

Со временем, усилившись через слияния и союзы, они начали сами писать проекты законов и продвигать дерегуляцию, чтобы облегчить ведение бизнеса. Такие фигуры, как Борис Березовский или Владимир Гусинский, построившие состояния на ресурсах, вырванных у государства, и пытавшиеся потом управлять самой политикой страны, были поставлены на свое место президентом Владимиром Путиным.

.

А за кулисами хаоса тем временем росли новые хозяева страны. Им приходилось лавировать между интересами старой советской элиты, вновь усилившейся после ухода Бориса Ельцина: где-то уступать, где-то уговаривать, где-то обманывать, а где-то терпеть.

.

Государство, обедневшее настолько, что едва справлялось с социальной помощью, армией и внешней политикой; журналисты и лоббисты, которые весь этот бурный десяток лет считали себя движущей силой общества, — всё это постепенно отходило на второй план. Главными героями новой России становились уже совсем другие люди.

.

Интеллигенция

Может быть, нынешняя молодёжь уже и не знает, что такое чеховская «Чайка». А между тем именно эта пьеса, впервые поставленная Московским Художественным театром в конце XIX века, открыла новую эпоху не только русского — пожалуй, и мирового театра. Камергерский переулок перед МХАТом теперь превратился в модный променад: летом вдоль аккуратно выложенной брусчатки выставляют столики рестораны и кафе, прохаживаются элегантные пары, молодёжь в джинсах: совершенно западноевропейский пейзаж.

.

Здесь открылось кафе «Zen Coffee». Тёмно-коричневый спокойный интерьер, нарочито небрежно расставленные стулья. Стильная атмосфера, умеренные цены, хороший кофе и отличные пирожные — и вот уже это место стало одним из любимых уголков московской интеллигенции.

.

Интеллигенция, интеллигенты, люди культуры… В Японии после угасания марксизма все почему-то словно превратились в «экономистов», и прежний тип «интеллектуала» почти исчез. В Европе — да и в Америке тоже — такие люди ещё остались, хоть и в небольшом количестве.

.

Но в России слово «интеллигент» звучит почти как судьба. В XVIII веке, когда Пётр Великий перекраивал страну, где прежде были лишь дворяне, духовенство и крепостные, создавая мощную империю европейского типа, появились новые чиновники, врачи, учителя — первая русская интеллигенция. Эти люди стали авангардом западничества. Они говорили по-французски больше, чем по-русски — странное дело, но русский язык по-настоящему получил права литературного языка лишь в XIX веке благодаря Пушкину, — именно новые интеллигенции создали блеск Большого театра, балета, музыки, литературы.

.

А за стенами их домов простиралось море крепостных и городских низов. Для них, простого народа, Европа была чем-то далёким и непостижимым, почти потусторонним.

Так русская интеллигенция, мечтая о европейской культуре и свободе, сталкивалась с российской действительностью и удушливой властью империи. Она не могла воплотить свои мечты и обречена была существовать как «лишние люди». Не реформаторы, а бессильные жалобщики.

.

Экономически их топтали грубые новые капиталисты. Печальная и одновременно смешная жизнь людей, будто существующих за чужой счёт, — именно такой мир интеллигенции изображён у Чехова в «Вишнёвом саде».

.

После революции интеллигенцию объявили врагом пролетариата. Им платили меньше рабочих, их унижали, их расстреливали по доносам одного за другим. В России интеллигенция и народ всегда жили в разных мирах и зачастую были скрытыми врагами друг другу.

И всё же интеллигенты гордились тем, что они интеллигенты. Фраза «московская интеллигентная семья в третьем поколении» звучала почти как орден.

.

После смерти Сталина интеллигенция вновь ожила, но возможности по-настоящему менять общество ей так и не дали. Тогда оставалось одно: читать книги запоем и вечерами на кухнях вести бесконечные разговоры с действительно близкими друзьями и родными, отпуская на волю свою интеллектуальную фантазию.

Простого знакомого на такую кухню не приглашали. Стоило человеку ляпнуть что-нибудь неосторожное — и этот «знакомый» вполне мог завтра же донести в КГБ.

.

Поэтому перестройку Горбачёва интеллигенция встретила восторженно. Казалось: вот теперь придёт настоящая свобода, как на Западе; можно будет свободно покупать и «Мерседесы», и Sony. Когда Горбачёв показался слишком осторожным, интеллигенция бросилась за Ельциным, яростно поддерживая «реформы».

.

А при ельцинской “реформе”, их сбережения за одну ночь превратились в бумагу, а от свободы осталась лишь «свобода голодать». Это была расплата за пренебрежение экономикой и за равнодушие к народу: элиты и интеллигенция в конце концов всегда думают прежде всего о себе.

.

Жизнь для интеллигенции стала тяжелой. В прошлом даже посредственное произведение можно было опубликовать через Союз писателей, Союз художников или Союз кинематографистов. Теперь же печатают лишь то, что приносит прибыль. Нужно либо в панике искать спонсоров, либо угождать толпе эротикой, чернухой и детективами.

Но, пожалуй, страшнее другое: интеллигенция перестала понимать, о чём вообще писать.

.

Искусству необходимы рамки. В советские времена давление рождало крик души — и этот крик придавал произведениям силу. Теперь же критикуй общество сколько угодно — слова растворяются в пустоте. Никому нет дела, ничего не меняется.

А если просто описывать нынешнюю жизнь как она есть, это звучит лишь как унылое брюзжание о гибели страны. Русские интеллигенции сами ещё не осмыслили до конца, что означал распад государства у них на глазах.

.

Писатель В. Ерофеев однажды сказал мне:
«Я пока ещё не понимаю, кто я такой. И пока не хочу трогать русскую тему».

В последние годы в знакомых мне русских интеллигентах всё заметнее усталость и раздражение.

.

——Возможно, ещё лет десять — и российское общество станет таким же утилитарным, как американское или японское. Люди перестанут изучать что-либо «ненужное», а само понятие «интеллигент» исчезнет.

Экономика никак не выправляется. Мировой рынок давно поделен западным капиталом. Море народа отвергает «реформы».
Власть пытается задушить любые ростки критики.—–

.

Одним словом, их надежды и идеалы оказались преданы. Революция была предана, богатства страны просто перетекли «от одних элит к другим». Нет, даже не так: не богатства перетекли — сами элиты просто перебрались «из одного лагеря в другой».

.

А теперь, когда Россия ослабла, никто за границей уже особенно не слушает, что говорят русские интеллигенты о мировой политике. Интеллигенция в России начала жить с ощущением, будто сверхдержавой страна уже быть перестала.

Поэтому если они вдруг сорвутся и начнут выкрикивать ультранационалистические лозунги против Запада — удивляться не придётся. Они до сих пор помнят песни своей советской молодости. И когда выпьют, нередко начинают петь их вместе — наполовину в шутку, наполовину всерьёз.

.

Низы завидуют верхам, верхи презирают низы

Однажды я улетал в отпуск из аэропорта Шереметьево. Стою в очереди на регистрацию — рядом одна русская дама. Элегантная, утончённая, с каким-то европейским вкусом в одежде и манерах. «Наверное, жена дипломата или крупного бизнесмена», — подумал я. Интеллигентное лицо, спокойная уверенность — сразу видно, человек из другого круга.

Но стоило очереди чуть двинуться вперёд, как она каким-то образом проскользнула передо мной на полшага. Я сразу почувствовал знакомое русское пренебрежение к очередям и, уже разочарованно, сказал:
— Простите, но, кажется, я стоял раньше Вас.

Она раздражённо обернулась, смерила меня взглядом — и, словно назло, уже совершенно открыто прошла сбоку прямо к стойке регистрации. То ли посмотрела на меня победоносно, то ли нет — и, не говоря ни слова, направилась к паспортному контролю.

.

Сколько бы ни было у русской элиты интеллекта и европейского лоска, чувство собственной привилегированности въедается здесь под кожу. И вся эта утончённая вежливость обычно распространяется только на «своих».

Как-то вместе со мной одна высокопоставленная чиновница инспектировала больницу, построенную при японской помощи. Избалованная барыня — иначе и не скажешь. Она ходила по коридорам с таким видом, будто всё вокруг грязно и неприятно, словно само существование обычных людей вызывало у неё скуку. На пациентов даже не взглянула толком, не сказала ни одного тёплого слова.

.

В этой стране элита и народ так и остаются трагически разделёнными.

Россия богата природными ресурсами, но богатства от них достаются почти исключительно верхам. Элита этим вполне довольствуется и потому почти никто не думает о том, как развивать экономику в целом.

.

А народ отвечает на это своей логикой:
«Наверху всё равно всё разворуют — зачем тогда стараться?»

Вот люди и делают только то, что им предписано.

.

Элита же, в свою очередь, пожимает плечами:
«Да этот народ просто не умеет нормально работать. Потому страна и не может выбраться из нищеты».

И, произнеся это с видом постороннего наблюдателя, улетает на сафари в Африку.

.

Возрождение культуры

В один прекрасный день я вдруг заметил: воробьи на соседней жестяной крыше, залитой ярким солнцем… толстые. Круглые, сытые. В советские времена и в бурные девяностые московские воробьи всегда казались жалкими и тощими. Неужели и до воробьёв наконец добралась эпоха потребления?

.

Как-то меня пригласили на концерт знакомой пианистки. Раньше слушатели приносили артистам максимум одну розу, а теперь все приходят с целыми букетами.

.

В первые годы после распада СССР деятели культуры метались в поисках «спонсоров», которые могли бы заменить государство. Теперь же они научились находить деньги у нефтяных компаний и банков, бесплатно рекламировать проекты по радио и запускать один культурный проект за другим.

.

В зале имени Чайковского скрипачка Т. Гринденко ставит новое ораторио с ультрасовременными декорациями. В восстановленном Лужковым за баснословные деньги Храме Христа Спасителя Гергиев дирижирует концертом современной музыки Губайдулиной. Бывший дипломат Гришко, заработавший состояние на производстве балетной обуви и костюмов, на собственные деньги устраивает фестивали современного балета.

В переулке возле роскошного «Кемпински», в похожем на переделанный склад клубе «Дом», почти каждый вечер проходят концерты этнической и авангардной музыки со всего мира — под руководством Н. А. Дмитриева. Там всегда полно молодёжи и интеллигенции.

.

А неподалёку от Московской консерватории есть маленький бар «Гнездо глухаря», где русские барды — наследники французского шансона — поют под гитару свои песни. Маленький зал с синими стенами и звёздами на потолке всегда переполнен.

Русский бард всегда полон элегии, пафоса и юмора одновременно. В эпоху перестройки, полной надежд, а затем в хаотические девяностые, когда людям было не до песен, казалось, что эта культура умирает. Но теперь она словно вновь заявляет о себе как о чём-то вечном.

.

Русский язык вообще удивительно красив по звучанию, а русские куда свободнее европейцев в полёте воображения. Их поэзия — настоящее национальное богатство. Когда-то казалось, что в России стихи писал и бормотал себе под нос чуть ли не каждый.

А в девяностые издатели твердили: — Поэзия больше не продаётся.

.

Но в этом баре стихи снова читают вслух…душа России не умерла.

.

Любовь русских к театру давно стала легендой. Даже в Москве, где жизнь по-прежнему нелегка, маленькие театры открываются один за другим — и удивительным образом везде аншлаги.

Пойдёшь на дневной детский спектакль или оперу-сказку — зал полон школьников. Отцов почти не видно: детей обычно приводят матери или бабушки. И всё же смотришь на это и думаешь: за будущее русской культуры можно не бояться.

Если так пойдёт дальше, то почему бы Москве однажды снова не пережить свой «Серебряный век» — тот великий расцвет русской культуры конца XIX — начала XX века?

.

Но всё это пока только начинается.

Похоже, русским ещё предстоит заново «найти себя» и понять смысл своей эпохи. Эксперименты будут продолжаться.

Сейчас, например, страшно востребованы дизайнеры интерьеров, выходят роскошные журналы. Но один знакомый дизайнер, зарабатывающий оформлением особняков новых богачей, жаловался мне:
— Я мечтаю делать утончённые японские интерьеры. Но все эти нувориши требуют одно и то же: дворцы римских патрициев, греческих аристократов или египетских фараонов.

От эпохи, где символом статуса были золото, бриллианты и «Мерседесы», до эпохи, где начинают понимать красоту простоты, ещё должно пройти время.

.

Да и людям культуры надо как-то жить.

Когда они собирались вместе, разговоры о высоком почему-то быстро уступали место самым житейским темам. Один известный молодой писатель как-то полушутя сказал:
— Я стараюсь каждый день внушать себе, что счастлив. Так меня учил один корейский наставник.

А потом вдруг резко сменил тему:
— Кстати, вчера индекс Доу-Джонса опять рухнул. Похоже, всё идёт к новой великой депрессии, как перед войной.

Тут вмешался один известный писатель, бывший переводчик, прославившийся подражанием стилю великих писателей XIX века:
— Дожили. Русские писатели теперь следят за индексом Доу-Джонса… Кстати, я наконец накопил деньги на дом. Слушай, ты не знаешь хорошего адвоката по авторским правам? Говорят, дочь такого-то — отличный юрист. Это правда?

.

Вот какими были 1990-е.

Автор: Акио КАВАТО

Перевод с японского выполнен ChatGPT с проверкой автором: (продолжение серии 3)

.

Харуки Мураками и восприятие японской культуры в России

.

О японской культуре

.

Поднимаешься из кафе”Петрович” по лестнице наверх и сразу попадаешь в небольшой книжный магазин, резко отличающийся от остальных магазинов в городе, наполненных книгами о Гарри Поттере, детективами и порнографическими романами. Полки здесь до самого потолка заставлены серьезной литературой, философскими трудами, книгами по восточным религиям. Среди переводов японских танка и хайку в ряд стоят книги популярного в последнее время Харуки Мураками. Он находится на гребне волны бума японской литературы, охватившем Москву. Я точно не знаю почему Япония вдруг стала настолько популярна, может быть из-за моды на все красивое. Конечно, если хорошенько подумать, причину вполне можно найти. Например поиск новой системы ценностей после развала СССР. Или же то, что и в Америке и в Европе, японская культура также очень популярна и россияне, которые так часто стали выезжать за границу, увидев это, стали считать ее чем то вроде атрибута высокого статуса.

.

Однако на самом деле, благодаря выдающимся переводчикам и журналистам японская литература и достижения науки и технологии широко известны еще со времен Советского Союза. В семидесятых годах, российская интеллигенция обсуждала работы Акутагава Рюноске, Абэ Кобо и Оэ Кэндзабуро.

Когда-то японские писатели «пролетарской школы» презирали Акутагава, считая его творчество буржуазным, но по иронии судьбы именно он стал чрезвычайно популярен в основной коммунистической стране – СССР.

.

Каковы бы ни были причины, японская культура и впрямь заслуживает такого интереса. Не то чтобы каждый из нас от рождения обладает утончённым эстетическим вкусом или высокой духовностью — скорее мы просто живём в обыкновенных домах, которые построили плотники, пользуемся вещами, спроектированными обыкновенными ремесленниками и фирмами. Да и стоит взглянуть на бездушные люминесцентные лампы, безвкусовые  стальные ограждения на дороге и пешеходные мосты, чтобы понять: европейское чувство красоты мы японцы пока так и не усвоили до конца.

.

И всё же даже если взять один только иероглиф — японские кандзи, в отличие от чрезмерно упрощённых китайских знаков, всё ещё сохраняют некую глубокую духовность и почти магическую силу слова, позволяя воспринимать их как искусство.

Японские ремесленные изделия, даже по сравнению с китайскими, выросшими из той же традиции, выглядят проще, но при этом изящнее и выполнены куда тщательнее.

Япония эпохи Эдо (1603+1868)экономически соответствовала европейской эпохе абсолютизма: страна жила сельским хозяйством, но одновременно процветала общенациональная торговля, а городская культура достигла вершины.

.

Это было почти гражданское общество без промышленной революции. Даже свои «массовые медиа» существовали — в виде каварабан, дешёвых листков с новостями. И именно продукты той эпохи японской культуры сегодня особенно ценятся за границей.

.

У японцев не было традиции создавать музеи, поэтому многие такие изделия либо продавались иностранцам за бесценок, либо просто выбрасывались и сжигались. Теперь крупные коллекции остались разве что в Peabody Museum в США или Rijksmuseum van Oudheden в Голандии. Но стоит туда попасть, и сразу становится ясно: пусть художественных музеев в тогдашней Японии и не существовало, сама повседневная жизнь японцев проходила среди произведений искусства. Предметы быта были произведениями искусства. Табачный поднос, вывеска овощной лавки — всё делалось с тщательностью ремесленника и вкусом художника.

.

А значит, не потому ли русские — да и вообще западные белые люди — чувствуют в «японской культуре» некое успокоение, утраченное в нынешнюю эпоху яростной капиталистической конкуренции, и одновременно запах высокой цивилизации?

.

В Америке подобной духовности почти не ощущается. Эта страна изначально собрана из культур разных народов, но каждая из них превращена в нечто «этническое» и легко усваиваемое — вроде теппанъяки или сукияки. За пределы экзотики и бытового любопытства там выходят немногие.

.

А вот в сегодняшней России японскую культуру воспринимают как нечто по-настоящему мирового масштаба. Конечно, если копнуть глубже, совесть слегка ёкает: где тут действительно японское, а где наследие Китая или Кореи? Но ведь и гагаку, и монохромную живопись именно Японцы сохранили в наилучшей форме.

Япония — не страна логики и не страна философских систем. Она не создала великих универсальных принципов, перевернувших мир. Но в выражении тончайших оттенков чувств и эстетических колебаний ей почти нет равных. Достаточно открыть танка или хайку — и это становится очевидно.

.

Русские любят рассуждать и спорить о смысле вещей. Но при этом они эмоциональны и доверяют интуиции. В конце XIX — начале XX века Россия породила целую плеяду мыслителей —Н.Ф. Фёдорова, Н. А. Бердяева, В. С. Соловьёва и других. Ища «русскую сущность», они чаще склонялись не к созданию стройных теоретических систем, а к религиозному и мистическому мышлению. Возможно, именно поэтому русские инстинктивно чувствуют в японской культуре нечто родственное самим себе.

.

Если задуматься, Япония и Россия, возможно, потому и сохранили такую эмоциональную насыщенность, потомучто индустриальная революция пришла к ним позже, чем к Западу. До совсем недавнего времени именно в Японии и России народные сказания ещё продолжали жить в провинции как часть повседневности.

.

В средневековой Европе, вероятно, тоже существовал мир, где среди бескрайних тёмных лесов слоями накапливались суеверия и легенды, где бурлили страсти и колдовство. Но современные европейцы ведут себя так, словно выросли в стерильной лаборатории: они действительно одержимы словами и логикой. Стоило когда-то Михаилу Горбачеву произнести: «Демократию — Советскому Союзу», как европейцы восторженно решили, будто СССР в тот же миг стал таким же, как они сами. Когда заговорили об экономических реформах и Борис Ельцин, они с наивностью дилетантов убеждали россиян: «Достаточно всё немедленно либерализовать — и рынок сам всё устроит», тем самым помогая рыть могилу российской экономике.

В отличие от европейцев, у которых идеи часто выглядят как продукты искусственной стерилизации и кабинетных схем, русские — да и мы, японцы, — всё ещё живём внутри хаотической реальности как таковой.

.

Харуки Мураками-кумир молодежи

.

Но вернёмся к Харуки Мураками. В Москве его книги невероятно популярны. В книжных магазинах их выкладывают целыми стопками у входа. Для меня, писателя, чьи собственные книги почти не продаются, это, признаться, источник лёгкой зависти. Однажды я даже тайком положил экземпляр своего «За даль земли (под псевдонимом Акира КУМАНО) », проданного тиражом в несколько штук, прямо поверх груды Мураками — и тихо вышел из магазина.

.

Почему же Мураками так популярен? Наверное, потому что сумел ухватить душу русской молодёжи. Япония и Россия могут казаться двумя противоположными мирами по уровню материального благополучия(в 1990-ых годах), но для молодых людей разница не так уж велика. И там и сям слушают одни и те же CD, смотрят одни и те же фильмы, танцуют брейк-данс под MTV. В материальном смысле они уже живут почти в одной и той же среде.

.

А в духовном — сходства ещё заметнее. И те и другие, сознательно или бессознательно, страдают от «невыносимой лёгкости бытия» и ощущения бессмысленности их жизни, от отсутствия ценностей, в которые действительно можно верить. Им пусто.

Послевоенная Япония жила так, будто тяжёлая крышка навсегда накрыла разговор о причинах и ответственности за поражение во Второй мировой войне. Время от времени вспыхивали какие-то вялые дискуссии, но всё это оставалось недоговорённым. А на главный вопрос — «Ну хорошо, война в прошлом, жизнь стала сытой. Но ради чего нам теперь жить?» — до сих пор почти никто не дал убедительного ответа. Ответ интеллектуалов обычно сводится к какому-нибудь приторному лозунгу о «либеральном гражданском обществе».

.

Русская молодёжь чувствует нечто похожее.

«Ну ладно, с Советским Союзом всё ясно. Коммунизм провалился — допустим. Но и этот капитализм душит. Бизнес, компьютеры, английский язык, бухгалтерия, конкуренция — вот это и есть наша жизнь? А посмотришь на церковь — там те самые люди, что при СССР лизали сапоги КГБ, теперь торгуют водкой и сигаретами и требуют, чтобы каялись только мы. Так ради чего вообще жить?»

.

Примерно так, наверное, всё это и звучит внутри у многих. И потому читают Мураками.

Был в Москве молодой человек, открывший сайт под названием «Виртуальные суси». Это стало модным местом обмена информацией о Японии, и говорят, что именно его восторженная реклама Мураками сильно подогрела интерес к писателю. История, надо признать, завидная для меня как писатель.

.

И вот однажды этот самый Д. Коваленин устроил в подвале литературного кафе ОГИ семинар по Мураками. В тесном подвальном помещении метров в пятьдесят квадратных яблоку негде было упасть — всё было забито молодыми парнями и девушками.

.

Ресторан «Петрович» и мозговед А. Бильжо

.

Если от упомянутого выше «Чистого пруда» свернуть направо на Архангельский переулок, а затем ещё раз направо на развилке, то, как я уже говорил, во дворе обшарпанного дома увидишь ресторан «Петрович», открытый психиатром и любителем музыки А. Бильжо. Его выдаёт лишь тусклая жестяная дверь без всякой вывески.

.

С Бильжо я часто общался — к нему тянуло какой-то естественной честностью и теплотой. Но о его жизни я почти ничего не расспрашивал. В те времена, когда телеканал НТВ («Независьмое телевидение») ещё действительно был независимым, он каждую неделю появлялся в сатирической программе «Итого» в белом халате и с огромной связкой ключей от психиатрической больницы. Под титулом «Мозговед» он с либеральных позиций высмеивал больное общество, словно ставя диагноз всей стране.

.

Бильжо был не только ресторатором и мозговедом, но и художником. Подвал старого дома, превращённый им в ресторан «Петрович», он оформил с нарочито китчевым вкусом: голые трубы, словно из советской коммуналки, модели истребителей, всякий хлам и детали быта, мгновенно вызывавшие в памяти позднесоветскую жизнь.

.

Кухня здесь была на ступень выше, чем в литературном кафе ОГИ, а цены — почти те же. Поэтому публика собиралась другая: не студенты и начинающие поэты, а культурная богема, бизнесмены, люди свободного полёта лет тридцати, сорока, пятидесяти — те, кто уже пережил одну-две эпохи и научился жить вне строя.

.

«Петрович» — это, собственно, отчество самого Бильжо. Потому официанты здесь все поголовно были Петровичами, а официантки — Петровнами. Бильжо обожал вечеринки и по любому поводу стаскивал в ресторан друзей и знакомых, так что временами было совершенно непонятно, что это вообще такое — бизнес или затянувшееся богемное хобби.

Однажды устроили праздник по случаю выхода книги, написанной тремя звёздами современной русской литературы — В. Ерофеевым, Д. Приговым и В. Сорокиным. Они даже взяли себе коллективный псевдоним, составленный из первых слогов фамилий, — что-то вроде «ЁПС».
Ерофеев, сын дипломата, отделался безупречно гладкой речью. Зато Пригов — поэт, художник, композитор и вообще человек, которому, казалось, тесно в рамках одной профессии, — вращая своими выпуклыми глазами, вдруг начал читать вступление к пушкинскому «Евгению Онегину» странным горловым пением на манер монгольского хоомея.
А Сорокин, прославившийся как мастер литературного эпатажа и эротического гротеска, вышел к микрофону неожиданно застенчивым, сбивчивым, почти робким человеком.

Потом поднялся писатель В. Никонов, представитель так называемой «деревенской прозы», и сказал с усмешкой:
— Я мог бы многое сказать об этих троих, но сегодня, пожалуй, воздержусь от злословия.

Следом выступил человек в очках, которого представили как бывшего сотрудника КГБ. Он тоже произнёс тост наполовину всерьёз, наполовину в шутку:
— Мы давно следили за этими тремя талантами. И чтобы пьяного Сорокина, валявшегося где-нибудь на улице, не забрали за тунеядство, мы своевременно отправляли его в вытрезвитель — ради сохранения русской культуры.

.

А потом началось обычное русское «свободное общение». В густой толпе, где люди буквально сталкивались локтями, оживлённо беседовали телевизионные продюсеры, дизайнеры интерьеров, литературные критики, кинематографисты, телеведущие — и среди них то тут, то там маячили слегка потерянные лица западных дипломатов.
В дальней комнате за залитым вином столом сидели Сорокин со своей семьёй и друзьями и радостно кричали мне:
— Ну наконец-то! Иди сюда, выпьем!

И тут под общий восторг появилась женщина лет тридцати — в каком-то совершенно безумном наряде, с чуть перекошенным лицом и видом огромной жёлтой птицы из американской детской теле-программы «Улица Сезам». Оказалось, это знаменитая ведущая одного из ночных телешоу.

.

Читатель, наверное, решит теперь, что дипломаты в Москве каждый вечер ведут такую абсурдную жизнь. Ничего подобного. Такое случалось у меня от силы два-три раза в месяц.
Но дипломатия вообще во многом держится на человеческих связях. Чем глубже дипломат пускает корни в обществе страны пребывания, тем легче собирать информацию, решать сложные проблемы, организовывать культурные и деловые контакты с Японией, исподволь улучшать образ своей страны. А потому общение с такими людьми — писателями, художниками, телевидением, всей этой публикой, формирующей общественное мнение, — было не роскошью, а частью профессии.

.

Возвращение смеха

.

Ну, а теперь — обратно в московскую ночную жизнь.

Мой дом находился примерно в таком месте, каким в Токио была бы тихая улочка за Роппонги. Прямо напротив — Государственный институт театрального искусства, проще говоря, кузница актёров. Рядом — пожарная часть. Ночью вдруг раздаётся вой сирены, потом по кварталу несколько раз перекатывается тяжёлое шипение воздушных тормозов огромных пожарных машин — и колонна уходит в ночь.

Сам дом был особняком XIX века, построенным каким-то высокопоставленным чиновником на имя жены. Говорили, что одно время здесь снимал комнату сам Тургенев. А ещё здесь устраивали типичные для тогдашнего высшего света салоны — ровно такие, как в «Войне и мире»: собрания снобов, интеллектуалов и праздных аристократов. Среди постоянных гостей, рассказывают, бывал и Чайковский.

.

И вот идём мы со своей женой мимо пожарной части, как вдруг она радостно вскрикивает:
— Ой, Чубайс!

Чубайс — это, конечно, тот самый реформатор ельцинской эпохи, вице-премьер и главный приватизатор страны, которого народ ненавидел за распродажу государственных предприятий почти за бесценок.

На углу действительно находилась элитная школа, куда возили детей Чубайса, Юмашева, Примакова и прочих небожителей. Из-за неё все переулки в округе сделали односторонними, так что район стал совершенно неудобным для нормальных людей. Я уж было подумал, что сам Чубайс приехал за ребёнком, но оказалось, что «Чубайс» у пожарной части — это огромный рыжевато-бурый дворовый пёс.

Из-за масти его и прозвали Чубайсом. Казалось бы, местные дворники и шофёры должны были бы вымещать на нём народную ненависть к настоящему Чубайсу, швыряя камнями, но нет — наоборот, все его подкармливали и опекали. Особенно смешно было то, что этот грозный «Чубайс» панически боялся своей «супруги» Дины: она без церемоний отнимала у него еду прямо из-под носа.

.

Так, за разговорами, мы шли по переулку, который в советское время назывался Собиновским, а потом вдруг стал Малым Кисловским. Слева тянулось краснокирпичное здание Театра имени Маяковского. Полурастаявший снег летел из-под колёс, а к подъезду один за другим подкатывали «мерседесы», BMW и Audi московских начальников и новых богачей, высаживая нарядных супруг и семейства, после чего машины окончательно закупоривали улицу.

Маяковский… великий поэт, влюблённый в революцию, воспевавший её, а потом, как принято считать, покончивший с собой от разочарования. Его стихи казались мне слишком металлическими, слишком жёсткими на вкус. Но театр с его именем оставался одним из старейших в Москве.

.

А рядом — «Геликон-опера». «Геликон» — от греческого Геликона, горы, где, по мифам, бил источник муз. Этот театр был одним из первых цветков — или, скорее, ещё только бутонов — новой буржуазной культуры, расцветшей после распада СССР. Крошечный зал человек на двести, оркестр, настоящая опера — роскошь почти неприличная.

В Москве тогда существовали три старых оперных храма: Большой театр, театр Немировича-Данченко и театр оперетты. А после распада Союза появились ещё «Новая опера» и этот самый «Геликон», возникшие, вероятно, не без поддержки мэра Лужкова, который в те годы уже примерялся к президентскому креслу и охотно зарабатывал популярность культурными проектами.

.

К этому добавился настоящий мюзикловый бум. И ночная Москва вдруг стала городом, где повсюду поют и танцуют.

Право же, хотелось сказать россиянам: если у вас экономика в таком состоянии, нельзя ли жить хоть немного поскромнее? Но люди, которых годами мотало из стороны в сторону вместе с меняющимися правительствами, министрами, законами, инструкциями и запретами, давно перестали строить планы дальше чем на два-три года. Всё менялось с такой скоростью, что сама мысль о будущем казалась смешной.

И потому страна постепенно скатилась в откровенный культ сегодняшнего дня:
— Эх, гулять так гулять. Деньги до завтра всё равно не доживут.

.

«Hair», «Metro», «Notre-Dame de Paris», «Les Misérables», «Dracula», «Casino» — мюзиклы, которые у себя в Америке уже начали выходить из моды, в России, официально презирающей американскую культуру и бесконечно осуждающей «односторонние действия США», вдруг пользовались бешеным успехом.

И это при том, что билет ценой долларов в двадцать вполне мог составлять половину месячной зарплаты университетского профессора.

Но перед театрами всё равно выстраивались ряды «жигулей» и «москвичей» — автомобилей тогдашнего российского среднего класса.

.

Когда говорят о русской музыке или русской культуре, рядом неизменно возникают слова вроде «монументальность» или «сериёзность». Но сами русские, если честно, народ скорее эмоциональный и непосредственный. Им, похоже, ближе не тяжеловесные музыкальные драмы Вагнера, а более светлая, лирическая музыка — пусть и не столь изящная, как французская, но где-то между Италией и Испанией, с её открытыми чувствами и солнечной мелодикой.

.

Я помню, как лет тридцать назад слушал Евгения Мравинского и его Ленинградскую филармонию в Бостоне. Ничего «тяжеловесного» там и близко не было — такой утончённости звучания я, пожалуй, больше нигде не встречал. А в антракте подошёл ближе к сцене и увидел валявшиеся возле пультов контрабасы: лак наполовину облез, корпуса исцарапаны, инструменты выглядели так, словно пережили гражданскую войну. И всё же из них рождалась музыка почти неземной чистоты.

.

А уж когда дело доходит до мюзиклов, русские и вовсе преображаются. Они собирают самых талантливых выпускников театральных училищ и консерваторий и выпускают на сцену всю силу русского языка — языка в несколько раз более поэтического, чем тот деловой английский, на котором обычно поют американские постановки. В результате получается что-то порой даже музыкальнее и лиричнее самого Бродвея.

.

Но вернёмся к «Геликон-опере». Зал там почти квадратный и вмещает от силы человек сто пятьдесят. Под потолком висит огромная люстра, сцена залита синим и жёлтым светом, а на ней неизменно стоят пять дорических колонн. Пространство перед сценой полностью занимает оркестр, так что зрителям остаётся совсем немного места — роскошь здесь достигается не размерами, а близостью.

.

И вот начинается «Травиата». Во время сцены бала певица прямо со сцены протягивает бокал дирижёру. Маэстро Понкин, не прекращая дирижировать, поднимает его над оркестром — словно тоже участвует в празднике.

Во время антракта публика бродит буквально плечом к плечу. А когда уже должен начаться второй акт, вдруг раздаётся объявление:
— Сегодня день рождения такой-то госпожи. Её супруг приготовил сюрприз.

.

Все поднимают глаза на балкон, и там известная женщина-политик, слегка смущённая, с раскрасневшимися щеками, улыбается перед огромным белым тортом, подаренным мужем — владельцем компьютерного бизнеса.

.

В Москве круг элиты невелик. Все либо знакомы, либо знакомы через знакомых, либо когда-то сидели за одним столом. И потому каждый вечер кто-нибудь непременно встречается снова — на приёме, концерте, банкете, в ресторане, на чьём-нибудь дне рождения. Город огромный, а светская жизнь — почти провинциально тесная.

.

«Геликон-опера» стоит на Никитском бульваре — улице с ещё живым дыханием XIX века. Она не слишком широкая, и когда-то по ней ходил трамвай. Именно этот трамвай — по крайней мере в кино — стал последним в жизни Юрия Живаго. В фильме Doctor Zhivago он замечает из окна вагона свою давнюю любовь Лару, спешит выйти, бросается за ней — и умирает от сердечного приступа.

Хотя всё это, конечно, только кино. В романе Doctor Zhivago никакая Лара по тротуару в тот момент не шла. Но кино вообще любит красиво привирать.

.

Если от консерватории — мимо бронзового Чайковского, густо припорошенного голубиным помётом, — свернуть налево и пройти ещё немного, попадёшь к тому самому «театру около дома Станиславского», о котором музыковед Артемий Троицкий однажды говорил: «Вот там хорошо. Я теперь почти только туда и хожу».

.

Театрик этот был ещё меньше, чем «Геликон-опера» — крошечный, почти игрушечный. Несколько длинных деревянных лавок, поставленных ступеньками, и всё; едва ли сотня зрителей могла там поместиться. Станиславский — тот самый театральный реформатор, современник Чехова, перевернувший мировое сценическое искусство. Его старый дом, ныне музей, стоял совсем рядом. Говорили, Сталин его уничтожил — и потому театр получил такое имя.

.

Когда я вошёл, спектакль уже начался. На маленькой сцене мужчина в очках, с несколькими жалкими прядями над лысиной, бренчал на аккордеоне. Рядом сидела на убогой скамейке немолодая женщина, сложив руки на коленях, и, устремив печальный взгляд куда-то далеко за зрительный зал, пела старинный романс с такой тоской, будто оплакивала не любовь, а всю Россию разом.

.

Спектакль назывался «Русская тоска». И словно в насмешку над этой самой тоской, по залу уже который раз лениво кружили две или три русские мухи; в лучах прожекторов они казались какими-то неприлично огромными. Актриса с чрезмерным слоем грима пела — и складки на её шее ходили волнами в такт голосу. Казалось, она носила мясной свитер с высоким воротом.

.

Номер, в котором гибель страны была доведена до гротеска почти до хулиганства, закончился — и вдруг зазвучало «O Sole Mio». Та же актриса, одна нога в туфле на каблуке, другая — в кирпиче вместо туфли, запела с героическим надрывом. А рядом молодой человек с картонными крыльями за спиной всё пытался взлететь с помоста, отчаянно хлопая этими крыльями, и никак не мог. На крыльях было написано: «Тоска».

Тут публика уже начинала тихо хихикать.

Ах, смех…

.

В России тех десяти лет было не до смеха. Люди выбивались из сил просто ради того, чтобы добыть хлеб и найти работу. Потому и знаменитые советские анекдоты в девяностые вдруг выдохлись, потускнели, потеряли зубы. Юмор ведь даётся только тому, у кого ещё есть силы посмеяться над самим собой. Когда человек по-настоящему раздавлен и унижен, ему уже не до смеха. Лишь когда появляется хоть капля внутреннего простора, снова расцветает юмор.

.

Юмор… камень преткновения для японцев. Народ, придумавший кёгэн, ракуго и мандзай, казалось бы, вовсе не чужд смеху. Но стоит японцу оказаться за границей — и он почему-то сразу окаменеет, будто юмор выключают рубильником. Может быть, всё дело в языке?

.

Но даже если язык знаешь в совершенстве, чувство юмора в Японии, Америке и Европе всё равно устроено по-разному, с тонкими, почти неуловимыми различиями. Я вовсе не собираюсь строить из этого теорию, но, скажем, в Америке шутки в духе «посмеяться над самим собой» встречаются куда чаще, чем в России.

И ещё: официальные речи в России обычно куда более церемонны, чем в Америке; там не очень-то принято вдруг отпускать остроты. Но именно поэтому, если всё-таки рискнёшь и удачно пошутишь в подходящий момент, успех тебе почти гарантирован.

.

Так что всякий раз, меняя страну службы, я месяца два-три заново учусь чувствовать местный ритм шуток. То, что в одной стране вызывает смех, в другой может смертельно обидеть. Вообще, чем человек более зажат, чем сильнее он боится показаться смешным и живёт в тревоге, как бы над ним не посмеялись, тем хуже он понимает юмор и тем быстрее краснеет от ярости.

.

А теперь — площадь перед Большим театром. Белоснежное здание с квадригой на фронтоне, огромный фонтан перед ним… Говорили, что в советские времена здесь по вечерам собирались гомосексуалисты в поисках случайных знакомств. А прямо напротив, через широкий проспект, бюст Маркса по-прежнему хмуро взирает на Большой театр.

.

За этим бюстом, говорят, скрывается вход в подземный мир Москвы. Тайные линии метро для эвакуации начальства, бомбоубежища, где важные люди могли бы просидеть несколько месяцев, и целая сеть канализационных тоннелей — почти как у Жана Вальжана в «Отверженных». Московское подземелье, словно настоящее царство демонов: ходили слухи, что при желании через него можно проникнуть чуть ли не в любое здание города.

В октябре девяносто третьего, когда Ельцин приказал расстрелять парламент, засевшие там консерваторы, как рассказывали, именно через эти подземные ходы исчезли неизвестно куда.

.

А на самой площади Революции, чуть по диагонали от Большого театра, возвышается роскошный отель «Метрополь» — шедевр ар-нуво конца XIX века. Построенный ещё дореволюционным иностранным капиталом, после революции он был реквизирован большевиками и к началу восьмидесятых, когда я впервые работал в Москве, уже окончательно обветшал.

Но в последние годы перестройки в него пришли финские деньги, и «Метрополь» снова обрёл дореволюционный блеск. В лобби, сияющем золотом и мрамором, слегка усталый пианист на жалованье играет Шопена. По коврам проходят мафия в красных пиджаках, нувориши и иностранцы.

.

А сегодня вечером в большом зале гостиницы— ежегодный банкет какого-то банка. Богатые люди с явно еврейскими лицами и бывшие генералы КГБ сверкают драгоценностями и улыбаются друг другу. КГБ — как и любая тайная полиция — прекрасно знает теневую сторону жизни, умеет добывать информацию о фирмах и людях, да к тому же там всегда была элита. Теперь таких людей банки расхватывают с руками.

.

На сцене русские блондинки в трико выстраиваются в линию и танцуют канкан, время от времени эффектно сбрасывая с себя очередную деталь костюма. Под ритмичную музыку мигает голубоватый свет, вечер входит в самый разгар. Среди гостей — торговцы алмазами, оружием, нефтью.

И московская ночь медленно опускается на город.