(С моей книги, опубликованной в 2001 «В мир, где смысл распадается»)
Когда прилетаешь в аэропорт Нарита из Америки, иногда испытываешь странное облегчение.
После Америки, где смешались десятки народов и где порой кажется, что без громкого голоса невозможно пробиться в жизни, аэропорт Нарита выглядит почти умиротворённым: людей немного, всё новое, чистое, аккуратное. Кажется, будто здесь ещё сохранилось нечто от “японской духовности”.
.
Но стоит зайти в туалет, как какой-нибудь мужчина средних лет оглушительно чихает с таким видом, словно вокруг никого нет. Вся эта «духовность» мгновенно улетучивается. Потом садишься в поезд, и тебя встречает знакомая атмосфера тихого коллективизма — запах рисовых крекеров сэмбэй и мандаринов.
.
И всё же ощущение, что у Японии есть какая-то особая духовная глубина, не исчезает. Просто она находится где-то в другом месте…..немного в стороне от повседневности.
.
Смотришь на нынешних школьников и старшеклассников. Их ругают за всё подряд: за свидания с мужчинами за деньги, за зависимость от мобильных телефонов. Но люди, по сути, не меняются.
Школьница, смущённо улыбнувшись, показывает дорогу незнакомцу и быстро уходит. Девочки весело идут в школу шумной компанией. В универмаге по эскалатору сбегает загорелая девушка с выбеленными волосами и фиолетовыми тенями на веках. Но даже в ней нет той демонстративной силы индивидуального «я», которая часто чувствуется на Западе.
На улице под палящим солнцем проходит пышная дама в летнем наряде, который легко принять за нижнее бельё. А из маленького общественного центра неподалёку доносится хор пожилых женщин, поющих старинные песни нагаута.
Всё мирно и спокойно. Новое и старое мирское здесь существуют рядом.
.
В банке мужчина, закончив оформление документов, сразу звонит жене по мобильному телефону. Почему-то говорит с ней на подчеркнуто вежливом языке и громко, во всех подробностях, пересказывает только что завершённую процедуру.
У соседнего окна другой мужчина — честный на вид, слегка лысеющий — старательно пересчитывает дорожные чеки и раскладывает их по номиналам.
А молодая сотрудница банка приветливо улыбается клиентам. Её прозрачная помада мягко поблёскивает в свете люминесцентных ламп.
.
Сегодня японская помада, пожалуй, самая естественная и красивая в мире.
Хотя, если подумать, делают её, вероятно, всё из тех же животных жиров, что и прежде.
Со времён появления человечества основы жизни изменились не так уж сильно.
.
Но молодые японцы стали гораздо разговорчивее. Они рассказывают окружающим буквально всё о своей жизни, до мельчайших подробностей. Но удивительно другое: во всём этом как будто отсутствует смысл.
.
Однажды в электричке я увидел такую пару.
Девушка — загорелая, в джинсовой юбке, с холщовой сумкой через плечо; на ногтях ног какие-то пластиковые украшения.
Парень без остановки говорил. Он рассказывал, как недавно готовил морковь, как возникли проблемы с интернетом, как он опоздал на работу из-за происшествия на железной дороге. Голос у него был звонкий, хорошо поставленный и почему-то невольно привлекал внимание.
Девушка лишь время от времени кивала:
— Да?
— Вот как.
Иначе и быть не могло. Потому что на неё просто проецировались фрагменты чужой жизни, словно кадры телевизионной передачи. Тут нечего обсуждать и не о чем спрашивать.
.
В другой раз в вагоне разговаривали двое мужчин средних лет. Один выглядел заместителем начальника отдела, другой — его подчинённым.
— Так это Судзуки подписал решение? И Танака тоже был замешан? — громко спрашивал начальник неприятным густым голосом.
— Нет, Танака-сан…
— Ну да, понимаю.
После этого они некоторое время молчали. Начальник мысленно переставлял фигуры на своей внутренней шахматной доске корпоративных отношений, а потом снова начинал говорить…..Подсидеть кого-нибудь, и помешать чужому продвижению. Знакомая картина во всем мире.
Но в японском исполнении во всём этом есть какая-то особая вязкость и скрытая злопамятность.
Мы японцы любим говорить, что построили общество всеобщего достатка и равенства. Но сегодня в Азии этим уже никого не удивишь. Есть страны вроде Singapore, которые просто уже опередили Японию.
Жильё в крупных японских городах по-прежнему далеко от идеала. Английский язык молодежи как-будто постоянно становится более и более ломанным.
.
В супермаркете возле станции висит стенд «Голос покупателей». На нем выставлены письма выставлены без всяких сокращений:
«Сколько ни прихожу, товара ХХ снова нет. Улучшите управление запасами».
«Опять упаковка мяса была открыта. Это совершенно антисанитарно. Я уже неоднократно жаловался. В следующий раз обращусь в санитарную инспекцию».
Мы привыкли к благополучию и стали требовать совершенства.
В последние годы в токийских такси всё чаще встречаются водители, которые плохо знают город.
Когда-то такими были молодые люди, приехавшие на заработки из провинции.
Теперь же за рулём сидят люди, которые говорят:
— Я только на прошлой неделе уволился из компании.
Им сочувствуешь.
Но стоит сесть в машину, как тебя встречает затхлый запах старого табака, рычаг механической коробки передач и двигатель, издающий тревожное дребезжание.
И хочется сказать:
— Ну хватит уже…
.
В Японии — как, впрочем, и в любой другой стране — утончённость и обыденность существуют одновременно и тесно переплетены между собой. Причём нельзя сказать, что одно принадлежит элите, а другое — народу.
Обычная домохозяйка вдруг создаёт прекрасное произведение ремесленного искусства. А руководитель какой-нибудь школы традиционной культуры оказывается человеком на удивление пошлым и мелким.
Так священное и мирское вместе создают традицию.
.
Диссонанс между новым и старым
Однако старинные праздники в современном городе почему-то больше не трогают душу.
Микоси (небольшой храм, который несут около 20 человек)выходит из торговой галереи на широкий проспект. Священник-шинтоист устало оттягивает воротник и тяжело вздыхает под летним солнцем. Проспект вымощен аккуратным декоративным камнем. Процессия медленно движется по этой безликой поверхности.
.
Кажется, что старый праздник уже не вполне соответствует новому городу.
И потому однажды, прилетев из Нариты в Нью-Йорк, я неожиданно почувствовал облегчение. Смотрел из окна машины на небоскрёбы Манхэттена и вдруг поймал себя на мысли, что испытываю то же чувство, что при виде современного Токио.
«Вот она, настоящая родина современного японского мира», — подумал я тогда.
.
Может быть, дело в том, что в Японии традиция и современность постоянно задевают друг друга, вызывая скрытое напряжение. Америка же почти целиком принадлежит новому времени. Поэтому она меньше утомляет.
.
Но летним утром в сельском Массачусетсе я читал роман Marcel Proust “В поиске утряченного времени”.
Я дошёл до знаменитого места, где вкус мадленки, размоченной в чае, возвращает герою всё его прошлое. И вдруг сам вспомнил запах ирисов в ванне моего детства. Пучки ирисов, плававшие в горячей воде в старой деревянной ванне в скромном доме моих родителей. И их удивительно яркий синий цвет.
Мы жили небогато. Но в повседневной жизни ещё оставалось место для красоты и тихой поэзии.
.
Летом я еду в Чичибу-один час езды со своего дома. Горы уходят вдаль голубыми грядами в лёгкой дымке.
У их подножия тянутся бесконечные леса.
Это Мусасино (Равнина Мусаси). Здесь тоже есть своя дикая природа — настоящий исходный пейзаж Японии.
.
Наступают сумерки.
Над горами и равнинами ложатся золотистые облака. Японский пейзаж почти всегда окутан влажной дымкой.
Но именно эта мягкая размытость делает его удивительно спокойным.
Словно сама природа здесь хранит память о мире и согласии.
Leave a Reply